Рейтинг:   / 1
ПлохоОтлично 


"ПАРАДОКСЫ ДЗЕН"

 В буддистской традиции существует множество методов освобождения от суеты ума. Один из этих: методов дхьяна. Санскритское слово, попавшее в Китай, стало произноситься «чанъ», а в Японии «дзэн». Англичане переводят дхъяну, чанъ, дзэн словом «медитация». Однако в европейской традиции медитировать значит вдумываться в короткий текст, глубоко размышлять. Восточная медитация возможна без всякой мысли (но пребывал в единстве с Целым), при состоянии ума, которое сравнивалось с зеркалом (оно готово отразить тьму вещей, но само по себе пусто). Немцы иногда переводят дзэн как Versenkung (погружение с головой, погружение до возможности гибели). По-русски нет лучшего перевода, чем глубокое созерцание, погруженность в созерцание...

Дзэн , по словам самих дзэнцев - это откровение по ту сторону слов и знаков; опыт , передаваемый от сердца к сердцу и ведущий к просветлению .

Дзэн — не просто созерцание. Часы, посвященные молчаливому созерцанию, получили особое имя : дзадзэн (отрешенное созерцание, отрешенный дзэн). А что же такое дзэн в целом? Об этом мы будем еще говорить. Но без опыта глубокого созерцания культуру дзэн невозможно постичь. Чтобы читатель понял, какого рода опыт подразумевается под глубоким созерцанием, приведу слова поэта Дани­ила Андреева (1906 — 1959), пережившего подобное состояние 29 июля 1931 года.

«Тихо дыша, откинувшись навзничь на охапку сена, я слышал, как Нерусса струится не позади, в нескольких шагах за мною, но как бы сквозь мою собственную душу. Это было чувством необычайным. Торжественно и бесшумно в поток, струившийся сквозь меня, влилось все, что было на земле, и все, что могло быть на небе. В блаженстве, едва переносимом для человеческого сердца, я чувствовал так, будто стройные сферы, медлительно вращаясь, плыли во всемирном хороводе, но сквозь меня. И все, что я мог помыслить или вообразить, охватывалось ликующим единством... Все было во мне той ночью и я был во всем " — заканчивает Андреев, слегка перефразировав тютчевский стих : «Все во мне и я во всем» .

Это очень близко к дзэнскому тексту XVI в ( запискам старца Хань Шаня ): «Я брел куда-то. Внезапно не стало ни тела, ни ума. Все, что я мог чувствовать, было великим сияющим Целым — вездесущим, совершенным, ясным и возвышенным. Это было подобно всеохватывающему зеркалу, из которого возникали горы и реки... Мои чувства были ясными и прозрачными, как будто тело и ум исчезли».

B жизни дээнцев такие минуты (по - японски их называют сатори) бывают чаще, чем у других, одаренных к созерцанию, но беспорядочно живущих людей. Дзэн — это образ жизни, открытый сатори; стиль жизни, ведущий к измененному сознанию, к экстатическому приятию цельности мира. С Vl и по XX в дзэн сохраняет неизменное ядро: упор на непосредственном опыте. Никаких обещаний будущей жизни; то, что может быть достигнуто, должно быть достигнуто сегодня, сейчас.

Никаких метафизических идей: пустое зеркало, отражающее события такими, какими они были. Каждое суждение, жест, поступок имеет смысл только в единичной неповторимой обстановке. Слово — только намёк на истину, лежащую по ту сторону слов, только прах дзэн.

Когда Бодхидхарма (легендарный основатель дзэн, VI в ) пришел в царство южиокитайского императора У, тот спросил его:

— Что является первым принципом святого учения?

— Безграничная пустота, и в ней ничего святого, царь!

— Кто же тот, кто сидит передо мной?

— Я не знаю!

«Я не знаю» проходит красной нитью через всю историю дзэн, снова и снова возникая в дээнских диалогах, в стихах:

Как бабочка подлетает

К распустившемуся цветку,

Бодхидхарма говорит: Я не знаю»...

Все секты дзэн пренебрежительно относятся к книжной мудрости . В период «бури и натиска» (IX в) некоторые наставники рвали в клочья свитки священного писания. Впоследствии библиотеки устраивались возле отхожего места (подчеркивая, что книга может быть необходима, но это необходимость низшего порядка). Сейчас таких крайностей нет и библиотеки дзэнских монастырей очень богаты; но никогда не забывается изречение 2- го патриарха дзэн Хуйко: книжник «подобен бедняку, который день и ночь считает сокровища».

Наряду со священным писанием, релятивированы (поставлены на второе место) обряды и традиционные формы монашеского усердия. По преданию, Хуйжень (VIII в ) спросил своего ученика Мацзу:

- Находчивый, с какой целью ты тут сидишь на корточках?

- Я хочу стать Буддой.

Тогда учитель стал тереть кирпич о камень.

- Что ты делаешь, о наставник?

- Вот я потру и сделаю кирпич зеркалом.

- Как можно сделать кирпич зеркалом?

- Как можно, посидев на корточках, стать Буддой?

Дзэн ведет к переживанию, в котором снимаются все противопоставления: священное и мирское, субъект и объект, конечное и бесконечное, прекрасное и безобразное, добро и зло, жизнь и смерть. Мацзу (оказавший влияние на все дальнейшее развитие дзэн) учил: «Помимо духа (имеется в виду субъективный дух, самосознание — Г . П .) нет Будды, помимо Будды нет духа! Не достигай добра и не отвергай зла! Нет ни чистоты, ни запятнанности. Ни на чем не утверждайся! Так ты поймешь пустоту природы греха. В каждое мгновение она неуловима. У нее нет собственной природы». Человек, вошедший в поток целостного бытия, скользит над всеми частными помыслами. Этим радикально устраняются злые помыслы. Обращенность к целостности бытия снимает необходимость различать добро и зло. В Целом зла нет.

Чувство Целого может быть достигнуто в самой обычной обстановке. Tpaдиция сохранила знаменитый разговор ученика с наставником Чжаочжоу (IX в):

- Учитель, я еще новичок, укажите мне Путь!

-Ты уже позавтракал?

- Да.

- Так пойди и вымой свою миску.

Об этом же писал поэт Паньюнь :

Как это удивительно , сверхъестественно ! Как это чудесно !

Я таскаю воду , я подношу дрова !

На вопросы ученика об истине дээнская мудрость отвечает неожиданной ассоциацией, иногда подчеркнуто грубой, нелепой, иногда — поэтичной:

- Что такое Будда?

- Кусок глины (и даже: кусок засохшего дерьма).

- Что такое Дао?

- Три фунта льна!

- Что такое дзэн?

- Ветка цветущей сливы (или: кипарис в саду; или: набирать снег серебряным кувшином).

Поэтическая ассоциация быстрее, чем рассуждения, ведет ученика к истине, разлитой в природе:

Старая сосна проповедует мудрость

И дикая птица выкрикивает истин .

Первые века дзэн окутаны легендами, возникшими много лет спустя. В какой мере достоверен сам Бодхидхарма? Большинство ученых признает, что «приход Бодхидхармы с Запада» (из Средней Азии) вполне вероятен. Но чему он учил?

Среди многочисленных течений индийского буддизма были довольно близкие параллели к дзэн. Однако созерцание Целого под образом «я не знаю» гораздо глубже укоренено в китайской традиции, чем в индийской. «Дао, которое может быть выражено словами, не есть вечное Дао. Имя, которое может быть названо, не есть вечное имя». Так начинается «Даодецзин». «Знающие не говорят, говорящие не знают…»

Глубокие местные корни имеет и склонность к абсурду, к юродству. Удельный вес гротескных форм возвышенного в Китае больше, чем в Индии . Для Чжуанцзы (IVв до н. э.), оказавшего огромное влияние на китайское искусство, горбатый лучше стройного (не возьмут на войну), кривое дерево лучше прямого (не срубят). Китайский здравый смысл признавал человека, свободного от всех социальных связей (не сына и не отца, не чиновника и не крестьянина), только как существо, ни на что не годное, калеку или безумца. Свобода, отброшенная разумом, отвечала ему тем же: отбрасывала разум, утверждала себя как абсурд, как юродство.

Исходя из местной традиции ранний дзэн отбирает в духовном наследии индийского буддизма самые парадоксальные, гротескные сутры. Но любые индийские тексты оставались трудными для китайского восприятия. Санскрит (на котором написаны памятники северного буддизма) располагает к сложным абстрактным построениям; китайский язык тяготеет к поэтически конкретному. В Индии широко распространены живое переживание «абстрактных символов и яркие видения, создающие причудливый мифопоэтическйй мир. Китайское воображение гораздо больше привязано к природе, какой мы ее каждый день видим. Мифология Китая, сравнительно с индийской, поразительно бедна. Зато живопись несравненно богаче и одухотвореннее индийской. За этими очевидными фактами стоит неочевидное господство разных типов глубинного опыта: ощущения глубины как беспредметного чистого света; как игры фантастических образов; как предметного мира, но освещенного изнутри. Эти три типа опыта иногда называются энстаз, экстаз и констаз. В Индии шире представлены первые два, в Китае — третий.

Анализировать типы сознания трудно, они слишком текучи и переходят в индивидуально неповторимое, но достаточно очевидных различий языка и культуры, чтобы понять трудности китаизации буддизма. Буквальный перевод выходил уродливым Шэнчжао (384 — 414), ученик Кумарадживы, помогавший ему в создании китайского текста сутр, уже на рубеже V в. попытался передать буддийское мироощущение даосским языком:

«Истина — созерцание, она не в словах и книгах, но по ту сторону слов, ее нельзя выучить, но надо пережить. Мудрый подобен пустому дуплу. Он не хранит никакого знания. Он живет в мире действий и нужд, но придерживается области недеяния. Он остается среди называемого, но живет в открытой стране, превосходящей слова. Он молчалив и одинок, пуст и открыт, ибо его положение в бытии не может быть передано словами».

Парадоксы Шэнчжао были впоследствии прочитаны (Дэцзином, 1546— 621) как коаны (дзэнские загадки): «Вихрь, переворачивающий горы, тих. Ревущие потоки не текут. Пар, подымающийся над весенним озером, недвижим. Солнце и луна, вращаясь на своих осях, застыли». Это еще не дзэн как сложившееся направление, но готовый язык дзэн: буддизм, пересказанный в даосских терминах.

Таким языком Бодхидхарма вряд ли мог говорить. Чему же он учил своих последователей? По мнению европейского пионера дзэн Р. О. Блайса, Бодхидхарма был прежде всего практиком, учителем глубокого, сосредоточенного созерцания. Исследователь древних текстов, уцелевших в песках Дуньхуана, С. Янагида подчеркивает другое: Бодхидхарма и его ученики стали иначе комментировать сутры, не как теорию, требующую интеллектуального понимания, а как запись встречи человека с человеком. Акцент был перенесен на неповторимую жизненную ситуацию, которую надо заново пережить и возродить древний опыт, оставшийся за словами. Этот новый стиль передачи традиции постепенно укоренялся и был утвержден 6-м патриархом, Хуинэном, неграмотным дровосеком, знавшим сутры только понаслышке.

По преданию, 5-й патриарх, Хунжэнь, сказал о Хушэие: «499 моих учеников хорошо понимают, что такое буддизм, — все, кроме Хуинэна. Его нельзя мерить обычными мерками, поэтому мантия настоятеля принадлежит ему» (ибо он не сводит буддизм к словам, к определению). Наньчуань (IX в) комментирует легенду так: он понимал Путь и ничто иное. «Нет никакого направления, никаких указаний, — учил Хуинэн. — Мы говорим только о взгляде на собственную природу, а не о практике созерцания и поисках освобождения» (ибо искать — значит связывать себя целью).

Дзэн не терпит системы и преподается в таких коротких притчах. Одна из самых замечательных принадлежит Цинъюаню VIII в): «Прежде чем человек изучил дзэн, горы были для него горами и воды водами. Потом, когда он взглянул в истину дзэн, горы стали не горы и воды не воды. Но когда он действительно достиг обители покоя, горы снова стали горами и воды водами».

Первая ступень — это «омраченное сознание», наивный реализм: все, что можно пощупать, реально. Реален распад целого на отдельные предметы. Уровень частностей, уровень обособления — это и есть вся реальность. Вторая ступень — захваченность Единым, Целым. Можно выразить это словами Парменида: «Только единое есть, многого не существует». Но захваченность Целым не есть подлинное знание. Надо почувствовать бесконечность в каждом цветке. Повторим еще раз :

Старая сосна проповедует мудрость

И дикая птица выкрикивает истину .

В напряженной борьбе учителя с учениками складывалось дзэнское писание. Монахи, ошеломленные странными, загадочными вероучениями, записывали их в книжечку, прятали и в тихие минуты перечитывали, еще и еще раз пытаясь понять. Очень скоро возник первый жанр дзэнского писания, юлу (яп. року) — запись разговоров старца с учениками. Противопоставляя юлу индийскому буддизму, Цунми ( IX в.) писал, что сутры обращены «ко всему живому во вселенной», а юлу эффективнее «для особого рода людей», т. е. для китайцев и других народов дальневосточного культурного круга.

Юлу включали в себя проповеди, беседы, отдельные реплики. Впоследствии особую популярность приобрел жанр диалога (кит. вэньда, яп. мондо). С XI в. фрагменты диалога (или отдельные вопросы) стали задаваться ученикам как тексты для медитации. Эти тексты получили название кунань (судебный документ, прецедент, т. е. прецедент просветления; случай, вызвавший просветление. В японском произношении — коан).

Переход к коану связан с известным снижением уровня дзэн. В эпоху "бури и натиска" ученики Мацзу, Хуанбо, Линьцзи и других великих старцев не имели надобности в ритуальных загадках: старец был живой загадкой и живым примером. Так жила и паства апостола Павла, уподобляясь ему, как он — Христу: каждый проповедовал, пророчествовал, «говорил языками», насколько умел. Но по мере того, как число адептов увеличивалось, а энергия учителей снижалась, возникла необходимость в эталонах истины. Первые века учения превратились в классику, закрепленную писанием и обрядом.

Особенность дзэн в том, что он от каждого ученика требует войти в эту классику с такой полнотой, как Франциск Ассизский вошел в страсти Христа — до язв в ладо­нях. И еще в одном: дзэн внутри сложившегося культа сохранил известный простор для импровизации. Его канон — это канон внутреннего состояния, без всяких внешних рамок. Видимо, потому дзэн оказался таким плодотворным для искусства.

В секте риндзай ученику дается явно неразрешимая задача, коан. Задача имеет ответ, и наставник его знает. Задача неразрешима, абсурдна с точки зрения здравого смысла. Но для какого-то высшего состояния разума она разрешима. Ученик не обладает высшим разумом; он, собственно, и пришел в монастырь, чтобы узнать, что такое Путь. Но ему не дают никаких указаний и требуют, каждую неделю, каждый день требуют ответа на явно абсурдный вопрос: «Вы висите над пропастью, зацепившись зубами за куст; в это время вас спрашивают: «В чем истина дзэн?» Что бы вы сказали?..» Требуют день, неделю, месяц, год, иногда 3—4 года подряд. В конце концов, ученика охватывает «великое сомнение». В отчаянье, как бы над действительной пропастью, он наконец срывается, падает — и в самый страшный миг сознает, что разум и поставленный вопрос взаимно абсурдны, и если вопрос (вопреки очевидности) имеет ответ, то абсурден (в каких-то отношениях) «омраченный разум». Возникает вспышка сверхсознания, парящего над неразрешимыми вопросами. Мир внезапно становится единым и цельным. Вслед за чувством блаженства приходят в голову нужные ассоциации для ответа на контрольные вопросы учителя.

Наставник выбирает такие коаны, которые больше подходят к личности и уровню развити ученика. Иногда он ошибается — тогда коан приходится переменить. Общее число коанов — 1700.

Может возникнуть вопрос, каким образом абсурдное высказывание (казалось бы лишенное всякого смысла) передает определенный смысла? На этот вопрос культура XX века уже ответила литературой абсурда, театром абсурда. Можно прибавить к этому практическому опыту несколько теоретических соображений. Логический абсурд может быть корректным описанием по крайней мере двух ситуаций.

Спутанность двух систем, каждая из которых сама по себе допускает логическую организацию (семья накануне развода, общество в переломные эпохи).

Спутанность подхода, обращенного к уровню частностей, с обращением к Целому вселенной.

Дзэнские коаны имеют в виду, прежде всего, второй случай. Их абсурдность — образ вечного непостижимого для «омраченного сознания». Но в них есть и привкус социально-исторической бессмыслицы переходных эпох. И в Китае, и в Японии дзэн расцветает в эпохи хаоса, войны всех против всех, т. е. тогда, когда обычная жизнь становится абсурдной. Напротив, стабилизация общества, ясность перспектив, уверенность в завтрашнем дне ведет к упадку дзэн. Перекличку сакрального абсурда с исторически абсурдной ситуацией можно найти и в Новом завете «Где мудрец? Где книжник? Где совопросник века сего? Не обратил ли Бог мудрость и мира сего в безумие?» (1 Коринф. 1; 20). И еще резче у Тертуллиана: «Сын Божий распят; это не позорно (для нас именно) потому, что позорно (в глазах официального Рима). И Сын Божий умер; это достойно веры (для нас), потому что абсурдно (в глазах философов, поклоняющихся божественным императорам). И он восстал из мертвых; это бесспорно, потому что невозможно».

В эпохи абсурда Вечность постигается через абсурд. Сосредоточенность на логически неразрешимом может быть таким же путем к переживанию реальности вечного, как созерцание иконы, повторе­ние слов молитвы или заклинания, мантры (своего рода словесной иконы) или обрядовый танец (у примитивных народов, у пляшущих дервишей) или любовный порыв, истолкованный как порыв к Богу (в Песни Песней, в лирике бхактов и суфиев).

Дзэнские монастыри, с точки зрения христианского монаха, представляют собой странное смешение монастыря с художественной и спортивной школой. Учеников там немного: не больше, чем поместится в одну аудиторию (додзе). После каждого семестра старший монах спрашивает, хочет ли ученик продолжать свои занятия. Если не хочет — его отпускают с миром. Если хочет — ему указывают на недостатки поведения, от которых следует освободиться. Плохих учеников исключают.

Духовные упражнения, чтения и проповеди чередуются с работой в саду и в огороде. Дзэнцы считают очень важным сохранять возвышенное настроение при выполнении самых простых работ. Наставник работает вместе с другими, сам выносит за собой нечистоты и моет свою посуду.

Вся обстановка в монастырях простая, но опрятная и изящная. Монастырские сады в Японии — произведения искусства. В такое же произведение искусства, по мере возможности, превращается любой акт жизни. Из этой установки выросла чайная церемония, распространившаяся среди мирян и ставшая национальным японским обычаем.

Монастырский акт одновременно ритуализован и насыщен импровизациями. С одной стороны, нельзя прийти на сандзэн (аудиенцию) без установленных церемоний, с другой, поведение наставника непредсказуемо. И ученик, достигнув сатори, завоевывает ту же свободу.

Однажды, в средневековом Китае, наставник сел на свое возвышение, готовый к проповеди. В этот миг запела птица. Наставник хранил молчание, монахи также молчали. Когда птица улетела, наставник сказал: «Проповедь окончена».

Многие воспитанники дзэнских старцев вовсе покидали монастырь и делали своим служением театр, поэзию.

С дзэн тесно связан сдвиг в китайской пейзажной живописи периода Сун (т. е. до монголов) и в японской — периода Муро-мати ( XV — XVI вв.). В трактовке религиозных сюжетов дзэн привел к отходу от иконописного благолепия — к свободным импровизациям, внешне напоминающим искусство XX века. Однако у наших современников, как правило, нет той внутренней напряженности, которая сквозит за стремительными движениями кисти в дзэнга (живописи дзэн). По преданиям, великие художники Дальнего Востока на несколько суток застывали в созерцании и, только наполнившись до предела творческой энергией, начинали рисовать. Страницы о психической подготовке художника в наставлениях по живописи, издававшихся в Китае, носят на себе явный отпечаток дзэн.

Дзэнские изображения Будды, бодисатв, патриархов выразительны до гротеска, до грани карикатуры. У многих персонажей глаза навыкате (они только что очнулись от транса). Бодисатва милосердия, сидящий на слоне, может выглядеть каким-то разбойником с серьгой в ухе или куртизанкой Эгути (персонажем одной из дзэ­ских легенд). Хуанжэнь возвращается с поля, мотыга за плечами; Хуйнэн рубит дрова (или с яростью рвет на клочки сутры); монах греет зад у костра (а в костре горит изрубленная деревянная статуя Будды).

Встречаются и лица, застывшие в тихом созерцании. Но и в тишине чувствуется свернутая пружина, готовая развернуться в действии.

Возвышенная серьезность иконы господствует скорее в живописи гор и вод. Однако средства, которыми пользуется дзэнский художник, совершенно другие, чем у иконописца . Характерна недорисованность, незавершенность композиции. Три божества счастья, символизирующие материальный достаток, долголетие, удачу: Дайкоку (стоит на мешках с рисом), Дзюродзин и Эбису (с удочкой и карпом под мышкой). Ма Юань (период Сум) завещал рисовать «столько один угол», оставляя остальное воображению зрителя. Очертания гор едва намечены, едва выступают из размывов туши, обозначающих туман. Такие рисунки можно назвать иконами тумана. За ними стоит философия Лао Цзы: «О туманное! О неясное! В нем заключены образы. О неясное! О туманное! В нем заключены вещи. О бездонное! В нем заключены семена».

Поле дзэнской культуры не ограничивается «высокими искусствами» — живописью и поэзией. Влияние дзэн проникает во весь ход жизни в доме, в саду. Особенно очевидно оно в чайной церемонии. Японцы относятся к ней с неменьшей серьезностью, чем к свадебному или похоронному обряду, но обряд этот не привязан к редким событиям, он органически входит в повседневность. Можно устроить церемонию каждый раз, когда хочется выключиться из деловой суеты, освободиться от заботы, тревоги, страха... Это своего рода импровизированная домашняя месса, богослужение тишине.

Чайная церемония началась в китайских монастырях как совместное чаепитие около изображения Бодхидхармы. Возникла поговорка: «Вкус чань тот же, что вкус ча» (чая).

Для церемонии строилась беседка в углу сада. В нише — шедевр живописи или каллиграфии. Перед ним — цветущая ветка в вазе. Участники церемонии обычно приносят с собой какую - либо драгоценную утварь и рассматривают ее, пока вскипает вода в котелке. В котелок кладут металлические побрякушки, чтобы звон их напоминал «шум сосен на отдаленном холме или шум водопада, приглушенного облаком» (Кобори Энсиу).

С этой церемонией тесно связано развитие садоводства. Не постройки, а именно сад — важнейший вклад дзэн в архитектуру. Постройка требует рационального плана; камни или бревна нельзя укладывать в живописном беспорядке. А всякая симметрия для дзэн неестественна, мертва . Шедевр дзэн — знаменитый сад-коан в окрестностях Киото. Небольшая площадка прибороненного песка (31X15 м) символизирует мировой океан или вечность, пятнадцать камней (расположенные так, что все вместе они ниоткуда не смотрятся) — это населенные миры, а мох — растительность, жизнь.

Созерцательный аспект дзэн уравновешивается динамикой айкидо (самозащита без оружия) и кэндо (фехтование). Айкидо опирается на философский принцип действия через бездействие. Надо нанести поражение противнику , используя его собственную силу, ускользая от него и заставляя потерять равновесие. «Мастер должен быть таким же ускользающим, как истина дзэн; он должен превратить самого себя в коан», — пишет об этом американский исследователь Уоттс .

В последние десятилетия в Америке и ряде других стран увлечение дзэн-буддизмом вошло в массовую культуру. Однако «мировой дзэн» не сводится к поверхностной моде. Несколько десятилетий шел и продолжает идти серьезный диалог с ним в западной психологии, философии, литературе. Контакт с дзэн — один из путей к выходу из европоцентризма, из стереотипного сознания превосходства европейской религии, науки, культуры над культурами Азии. Корифеи психоанализа (К. Г. Юнг, Э. Фромм) увидели в дзэн путь к психосинтезу, к восстановлению духовной целостности человека. М. Хайдеггер признал в дзэнских парадоксах глубокое понимание бытия, способное обогатить его онтологию. Л . Витгенштейн изучал дзэн, как выход из противоречия, к которому он пришел в своем «Логико-философском трактате» (целостность бытия реальна , но «не может быть высказана: она противоречит грамматике»). Повести Сэлинджера — пример обогащения одной из западных литератур элементами дзэнской и индийской традиции, органически вошедшими в новый синтез.

Померанц

Понравилась статья? Поделись ей с друзьями!

В начало страницы




Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Если Вы хотите сотрудничать с нами, пишите на info@tracksport.ru